Читать книгу - "Смерть с твоим лицом - Евгений Евгеньевич Сухов"

дело, скорее, надо обэхаэсникам передавать. Это их прерогатива, вот пусть они и копают… Наверняка здесь без воровства не обошлось. А потом, одна квартира Казаряна чего стоит! Как он ее получил? За какие такие заслуги? А у меня сейчас забот — во! — резанул ладонью себе по горлу Виталий Викторович.

Поднявшись, подполковник Фризин подошел к окну. Некоторое время он всматривался в сад «Черное озеро», засыпанный снегом, а потом, повернувшись, произнес:

— Уже не первый год живу в Казани, а все никак не могу привыкнуть к этим холодам. В Одессе сейчас минус три градуса, а тут у вас под минус тридцать будет! Похоже, что в Казани люди позакаленнее будут, некоторые даже шапок не надевают… Как-то решил пешком пройтись, и смотрю — на трамвайной остановке дядька крупный стоит, женщину какую-то провожает. А на нем всего-то одна рубашка и ворот до самого пуза расстегнут. Вроде бы и не пьяный… И от всей его фигуры пар по сторонам расходится. У меня уши от лютого холода замерзли, а ему хоть бы что! Простоял он так минут пятнадцать! Дождался трамвая, посадил свою барышню, помахал ей ручкой, закурил папироску и не спеша к дому потопал.

— Абрам Борисович, ведь именно с Поля Ершова Сибирь начинается. Еще до революции у въезда в город стояла высокая арка, сложенная из красного кирпича, а наверху этой арки было написано «Сибирь», — уточнил майор Щелкунов.

Биография у подполковника Фризина была самая что ни на есть революционная. Его отец, профессиональный революционер, за свою деятельность был сослан на каторгу в Сибирь. После Октябрьской революции отец вернулся совершенно больным и, промучившись четыре года, умер от чахотки в Кривом Роге, откуда был родом; не прошло и трех месяцев, как следом за ним отправилась и матушка.

Абрам с братом и еще двумя сестрами воспитывался в детской колонии Юзовки, и когда ему минуло десять лет, он выпустился из приюта. Некоторое время Абрам работал у кулака, дальше коногоном на шахте в городе Сталин[1], длительное время трудился строителем в Луганске. В 1930 году по комсомольской путевке его направили в уголовный розыск Одессы. В этом же году Фризин принимал участие в разгроме банды Яшки Корейца в одесских катакомбах. Отметив сметливость молодого комсомольца, Абрама Фризина командировали в Зиновьевск[2] в качестве оперуполномоченного для внедрения в одну из самых дерзких банд города «Черные маски». Не единожды Абрам Борисович находился на грани разоблачения, и только смекалка, пытливый ум и невероятное хладнокровие позволили ему избежать жестокой расправы.

После удачно проведенной операции Фризина назначили уполномоченным отдела уголовного розыска Кривого Рога. Вскоре состоялся его перевод в Днепродзержинск на должность старшего оперуполномоченного. А с началом войны Абрама Борисовича направили начальником оперативного отряда на Северный Кавказ, где он принимал участие в ликвидации банд, орудовавших в тылу войск Северо-Кавказского фронта. В начале 1943 года Фризина, как особо опытного сотрудника, командировали в НКВД ТАССР на должность начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности в Казани. Через четыре года он вновь пошел на повышение, уже в качестве начальника уголовного розыска города Казани.

Повернувшись к майору Щелкунову, продолжавшему простаивать в ожидании, заговорил:

— К чему я все это растолковываю… Если ты сибиряк, так чего же тебе на трудности жаловаться? Мне прекрасно известно, насколько ты загружен, — примирительно произнес Абрам Борисович (Щелкунову даже показалось, что начальник посмотрел на него как-то жалостливо). Потом он немного помолчал и добавил: — Но никто, кроме тебя, в этом деле не разберется по-настоящему. Видишь, как я тебе доверяю, — добавил подполковник Фризин. — А ты артачишься…

— Я, конечно, ценю твое доверие…

— Вот такой разговор мне уже нравится, — заметно повеселел Абрам Борисович и, слегка хлопнув Виталия Викторовича по плечу, добавил: — Так что — приступай!

— Неужели все настолько плохо, — вскинул взор на начальника УГРО майор Щелкунов, — что не могут без меня разобраться?

— Не драматизируй! Не то чтобы плохо, — опять посмотрел в сторону подполковник Фризин. — Просто как-то все запутано в нем. Много всего непонятного. — Вернувшись к столу, он сел на прежнее место, для какой-то надобности взял фарфоровую пепельницу, посмотрел на нее со всех сторон, как если бы разглядывал на боковых сторонах замысловатые кривые линии, после чего аккуратно установил ее на прежнее место. Неделю назад пепельница была полна окурков от «Казбека», который он предпочитал всем остальным маркам папирос, выкуренных до самого патрона (в управлении Абрам Борисович прослыл как заядлый курильщик), а сейчас пепельница представляла собой образчик первозданной чистоты. Фризин не курил уже неделю, жалуясь на тупую боль в левой грудине, но Щелкунов, будучи курильщиком с довоенным стажем, прекрасно осознавал, какой воли требует подобное воздержание. — Выявилось много деталей, которым невозможно найти вразумительного объяснения… Вот мы на тебя и надеемся, что ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности. И вообще — это дело с какой-то подоплекой… В общем, приедешь на место, сам все и увидишь…

— А сам не можешь разъяснить хотя бы в двух словах? — настаивал Виталий Викторович.

— В двух словах не получится, — уже твердо ответил начальник уголовного розыска города. — Я же тебе сказал: приедешь на место преступления, сам все увидишь и узнаешь. Более ничего сказать не могу, потому как мне известно не больше твоего. Короче — ты берешь это дело. — Щелкунов поднял брови, хотел еще что-то произнести, но подполковник Фризин, предполагая, что это может быть возражение, высказаться не дал, завершил разговор твердо: — Вопрос решенный!

Глава 2. Допрос свидетеля в полосатой пижаме

Улица Гоголя — одна из самых спокойных и интеллигентных улочек города (если можно так выразиться): в дореволюционное время на ней предпочитали селиться дворяне, преподаватели университета, а вот в советское время ее выбирали люди искусства — актеры, писатели, а также крупные чиновники. Улица имела свои истории и легенды, выгодно отличавшие ее от остальных мостовых и переулочков. Некоторые сказания были связаны с «буревестником революции» Максимом Горьким, который какое-то время работал в конце улицы садовником и дворником у генеральши Корнэ. Француженка, скверно разговаривающая по-русски, была женщиной грубой, сумасбродной, но умевшая ругаться прилюдно не хуже ломового извозчика, она наводила страх на всех соседей и домашних, а пребывая в крепком подпитии, заставляла молодого Пешкова выгонять из сада девушек-сирот, которых сама же и приютила.

Летом улица Гоголя выглядела цветущей и зеленой. Куда ни глянь — сплошная благодать! А зимой представала заснеженной и торжественно-безмолвной. На ней никогда и ничего не происходило драматического, жизнь на улице протекала размеренно, шла