Читать книгу - "Пустая ловушка - Джон Данн Макдональд"

Это было типичное для данной газеты освещение событий по принципу «как бы чего не вышло». Никакого упоминания об убийстве, произошедшем в этой семье, о неудачном замужестве Мэри и аннулировании ее брака. Ни намека на неизлечимую болезнь ее матери. Мэри даже отправили из клуба домой в более подобающий час. Меня порадовало, что полиция не пожелала обнародовать имена тех, кто составил ей компанию за обедом. Иначе у меня уже околачивалась бы парочка репортеров.

Я знал, где находится этот горный район — примерно в пятнадцати милях от города. Мэри однажды возила меня туда, на ферму Прайоров, чтобы показать коня, который вращал глазами, отводил назад уши и пытался закусить моей рукой. Она сказала, что он «раззадорился». Я смотрел из безопасного места, как Джон Фидд оседлал коня, а Мэри вывела его и пустилась вскачь. Когда она прискакала обратно, он был в мыле. Фидд взял его под уздцы и стал водить по кругу. Потом Мэри поводила меня по ферме, и мы отправились обратно в город. От нее слегка попахивало лошадью.

Газета поместила фотографию Мэри. Она вызвала у меня грусть. Снимок был сделан несколько лет назад, до того, как жизнь придала ее глазам насмешливое и жесткое выражение. Она выглядела очень молодой и искренней.

Моя секретарша пришла в четверть девятого. Антония Макрей — тонкий, лакомый кусочек и, что приятно, смышленая. Она украшает кабинет и неплохо справляется с делами. Итальянец и шотландка соединились, чтобы создать интригующую женщину. От матери ей достались цвет кожи и призывно округлые формы, которые обещали исполненные ленивой неги воскресенья в постели. Но от отца она унаследовала холодный, полный житейской мудрости взгляд на вещи, уйму скептицизма и мозги, которые щелкают, словно машина IBM.

В тот день она явилась в синем джемпере и белой блузке. В сочетании с ее волосами цвета воронова крыла и белыми-пребелыми зубами получилось эффектно. Неприталенный джемпер так прекрасно подходил к ее фигуре, что, не будь у меня на уме Мэри, это отвлекало бы.

Если сидишь в одном кабинете с хорошенькой, желанной, да еще и толковой девушкой, это создает особого рода отношения. Когда работы невпроворот, забываешь про все, кроме ее расторопности и преданности. Но во время затишья осознаются другие вещи. Например, когда она садилась на корточки и искала что-нибудь в нижнем ящике архивного шкафа, я вдруг обнаруживал, что глазею на то, как изгиб ее талии переходит в крутизну пышных бедер. Или разглядываю ее грудь под глянцем строгой блузки, если она приближалась ко мне на расстояние каких-то шести дюймов. Либо я, как дурак, верчу головой, пытаясь найти выгодную позицию, с которой можно хоть чуть-чуть заглянуть ей под платье.

Тони Макрей вполне осознавала этот мой оценивающий, восхищенный интерес. Это побуждало ее довольно быстро изменять некоторые позы и часто заливаться нежнейшим румянцем. На второй неделе ее пребывания в моем кабинете я попытался сделать заход, который был отражен с недвусмысленной твердостью, но без всякого гнева. Тони просто внесла ясность для протокола. Девушка иного склада в тех же самых обстоятельствах, осознавая достоинства своей фигуры и интерес к ней начальства, могла бы попозировать, показать товар лицом. Но только не Тони. Она хоть и не носила платья до пят, но одевалась и держала себя так, чтобы свести к минимуму напряжение в кабинете.

— Доброе утро, — сказала Тони, положив сумочку в ящик своего стола.

— Доброе утро. Я читаю про Мэри.

— Вы были среди тех друзей, с которыми она обедала, не так ли? Я слышала, как в пятницу вы говорили об этом с мистером Рэймондом.

— Да, я был там.

— Странно все это, — задумчиво изрекла она, наморщив лоб, потом откинулась назад в своем маленьким секретарском кресле и переплела пальцы на шее, выставив вперед локотки.

Я, должно быть, неприлично уставился на перед ее джемпера, потому что Тони неожиданно слишком поспешно опустила руки, выпрямилась и буквально одним натренированным движением мышц извлекла из недр письменного стола пишущую машинку.

Завод между тем заполнялся. Мне было слышно удаленное «цзинь-цзинь-цзинь» табельных часов IBM, пока входили друг за другом рабочие и служащие. Вот запустили несколько станков, а когда пробило девять, почувствовал, как цех окончательно ожил на весь долгий понедельник — похмельный день, прогульный день.

Первым нашим посетителем был Гас Круслов. Он зашел вразвалочку и заявил:

— У меня никого нет, чтобы запустить этот фрезерный станок.

— Значит, придется забрать Кинга с наладки.

— Он поднимет шум.

— Надавите на него. А позже я подойду к нему и как-нибудь его умаслю.

Следом пришел Рэтчер с одним из своих юных инженеров, который весь уик-энд придумывал одно техническое новшество. Мы разложили чертеж на столе, проверили его, он выглядел безупречно. Юноша сиял.

Затем Тони получила краткий отчет от регистратора и стала снимать с него копию, а я спустился в цех с инженерами.

Денек выдался тот еще — сплошная суматоха. А около одиннадцати в мой кабинет пришел Додд Рэймонд.

Тони разглядела его, когда он еще шел по цеху, и предупредила меня. Додд вошел, закрылся от шума и выразительно взглянул на нее. Я велел Тони сходить за списком инструментов. Это был условный знак — сходить попудрить носик.

Додд приладил свою ляжку на угол моего письменного стола, щелкнул моей лампой, включив ее и выключив.

— Они до сих пор ни черта не знают, — сообщил он. — Я только что разговаривал с Суттоном.

— А кто такой Суттон?

— Начальник полиции. Пока недостаточно оснований, чтобы подключить ФБР, но они наготове. — Додд взглянул на меня. — Клинт, как вы думаете, могла она сделать все это ради хохмы? Ну, чтобы пощекотать нервы. Для смеха?

— Мне это представляется не очень правдоподобным.

— Полиция будет копать дальше, Клинт. Конечно, меня это совершенно не касается, но скажите, вы были... были с ней близки?

Я посмотрел