Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

Автор, конечно, выражался изящнее, чем я, но суть была такова. Кто предпочитает задницы — даже женские, — скрытый пидор. Любители сисек хотели трахнуть свою маму. Кто зациклился на женских ногах — сам не прочь стать женщиной. На менжах никто зациклиться не может — мужики их попросту боятся.

Похоже, Бетти тоже читала эту статейку. Впрочем, в книгах в ее настоящем кабинете, наверное, есть целые главы по этому вопросу.

— Рот, — сказал я.

— Рот? — изумилась она.

— Может, хватит про всякую фигню? — взорвался я. — Не желаю говорить про это.

— Ладно, Харли. А о чем бы ты хотел поговорить?

— Сами определите.

— Это твой сеанс, а не мой.

— Это сеанс штата Пенсильвания, — сердито пробурчал я. — У вас ведь, наверное, есть четкие указания, о чем со мной следует беседовать.

Она откинулась назад, внимательно глядя на меня.

— В определенном смысле, есть. Но готова поспорить, что на эти темы ты тоже говорить не захочешь.

Волосы мои взмокли. Я снял бейсболку и положил на стол рядом с салфетками. Для этого пришлось в первый раз вынуть руки из карманов.

— Что у тебя с руками? — воскликнула Бетти. — Ты ими стекла, что ли, бил?

Я посмотрел на свои ладони. Царапин, оставленных Мисти, уже почти не видно. Зато новых порезов прибавилось.

— Занозился, — пояснил я. — Неудачно вытаскивал занозы.

— Чем это ты таким занимался?

— Половицы вскрывал, — сказал я, подумав.

— Ты раны обработал?

— С ними все нормально.

Она не сводила глаз с моих рук, так что пришлось запихать их обратно в карманы. Теперь Бетти пялилась на карманы. Я занервничал. Уже готов был попросить ее оказать первую помощь. Интересно, аптечка у нее из дешевого пластика, как у мамы в ящике с лекарствами? Или это кожаный докторский саквояж в тон шоколадному блокноту?

— У меня есть тема для разговора, — сказал я, чтобы отвлечь ее внимание от рук.

Бетти была приятно удивлена, как будто обнаружила свежий бутон на засыхающем цветке.

— Валяй.

— Как может ребенок любить человека, который его колотит? Как он может находиться рядом с таким человеком?

— Тебе нравилось быть вместе с отцом?

— Я с ним вместе никогда и не был. Он МЕНЯ не любил.

Большая стая ЛЮБИЛ замелькала перед глазами. Слова снялись с бедер Бетти и бабочками запорхали по комнате. Я попытался отследить их полет, сощурился, затряс головой, но слов было слишком много.

— Речь не обо МНЕ. Я хотел бы узнать в общих чертах, как это происходит.

— Значит, так, — начала она, дважды стукнув себя карандашом по лбу. — Каждый ребенок реагирует на жестокое обращение по-своему. Некоторые замыкаются. Некоторые проявляют открытую враждебность. Некоторые уничтожают себя. Но кое-кто принимает жестокость. Купается в ней. Ребенок получает от родителя жестокость вместо любви, и она делается ему необходима.

— То есть ребенок хочет, чтобы его побили?

— В определенном смысле.

— И он начинает думать, что так и надо? Что это морально?

— Ты считаешь, отцу следовало тебя бить?

— Речь не обо МНЕ, — еще раз подчеркнул я.

— И все-таки ответь на вопрос.

Я прерывисто вздохнул. Неужели Бетти выйдет победителем, будет поить меня водой из пластикового стакана? Не хочу. Не нужен мне сейчас никакой ПРОРЫВ. Завтра в обед — другое дело.

— Не думаю, что ему следовало, — сказал я резко. — Но не вижу в этом ничего особенного.

Она явно собиралась задать уточняющие вопросы. Надо ее опередить. Но спрашивать о таком нелегко. Пришлось сосредоточиться на посторонних предметах, чтобы голос звучал безразлично:

— А как же дети, которые подверглись сексуальному насилию? (ЛЮБИЛ один за другим слетелись на подоконник и слились в разноцветный рой.) Они тоже считают, что так и надо?

— Хочешь сказать, не видят в этом ничего особенного? — уточнила Бетти.

— Да.

— Ты говоришь про Мисти?

Меня словно внезапно по голове ударили. Я с трудом заставил себя говорить спокойно:

— Что вы знаете насчет Мисти?

— Очень немного. Не довелось как следует пообщаться с ней, — сказала она, хмурясь.

Бетти была очень недовольна, что Мисти и Джоди перестали ходить на психотерапевтические сеансы, но тут уж ничего поделать было нельзя. Мне было не вырваться с работы, чтобы отвезти их, да и сами они терпеть не могли душеспасительные беседы с доктором. Мисти убегала в лес, а Джоди приходилось силком затаскивать в машину, она рыдала и брыкалась.

А вот Эмбер сеансы нравились. Она даже договаривалась с приятелями, чтобы те подбросили ее и потом забрали.

Бетти продолжала:

— Но в результате тех немногих сеансов, которые у нас состоялись, у меня сложилось впечатление, что насилие со стороны отца в отношении вас всех представлялось ей обоснованным. Говоря твоими словами, она считала, что так и надо.

Я молчал, и Бетти постучала карандашом по блокноту.

— Кто подвергся сексуальному насилию, Харли? — спросила она равнодушно, словно человек, заполняющий анкету.

— Никто из нас, — испуганно ответил я.

— А Эмбер?

— Эмбер?

У меня перехватило дыхание, будто я увидел, как мама рассказывает папаше, как провела день.

— Они никогда не оставались одни, — возразил я. — Когда она была дома, с ней в комнате обязательно находился кто-то еще. Она боялась отца. Ненавидела его.

— Правда?

— Конечно.

Она еще спрашивает!

— Откуда ты знаешь? Ты с ней когда-нибудь об этом говорил?

— Какие еще разговоры? Я присутствовал, когда он ее бил. Видел все своими глазами.

— А что ты испытывал к отцу, когда тот бил Эмбер?

Глаза мои наполнились слезами. Сам не понимаю, откуда они взялись.

— Мне было жаль его.

Бетти подалась вперед:

— Тебе было жаль отца? Не Эмбер?

Я кивнул.

— А что ты испытывал к Эмбер?

— В смысле?

— Ты злился на нее? Считал, что ей досталось по заслугам? Хотел помочь ей?

— Хотел подбодрить ее.

— А как ты думаешь, что она переживала, когда отец бил тебя?

— Понятия не имею.

Она закидывала меня вопросами, точно камнями. Я закрыл лицо руками. Пальцы защипало. Соленые слезы попали в порезы.

— Наверное, ей это не нравилось, — промямлил я.

— Думаешь, она хотела тебя подбодрить?

Шесть секунд. Один ученый чувак как-то сказал по телевизору, что небо вспыхнет, точно зажглась сразу тысяча солнц, и не успеем мы обернуться, как нас накроет ударная волна, равная по силе десяти тысячам бомб, сброшенных на Хиросиму.

Эта самая волна и надвигалась на меня. Голова налилась ослепительным белым светом, в котором потонуло все остальное. И никакой возможности узнать, что это — воспоминание или сон. Я ослеп, но чувства остались со мной. Эмбер. Тяжесть ее тела. Покорность. Блеск для губ с ароматом арбуза.

Волна накатила внезапно. Я корчился на полу, обливаясь слезами, но я уцелел, пережил