Читать книгу - "Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов"

поставить все на место, – ну и, конечно, набрал полную коробочку жижи.

Колька брел заулками, избегая освещенных мест – которых, прямо скажем, было немного. Как только снег лег, хулиганье повадилось лупить по фонарям снежками, ну и переколотили маленько. Чудом уцелевшие фонари трепетали, дрожали и трусливо светили. И Кольке было трусливо, поджилки тряслись до стыдобы.

«Не думай», – приказал он себе и продолжал идти, медленно переставляя ноги. А они, промокшие, гудящие, несли его туда, куда обычно несли в самые темные времена, – к свету и к Ольге. Не думалось о ссорах, не было сомнений в том, что она ждет, поймет и обязательно что-то сладится.

Но шел Колька уже не по нормальной дороге, а прячась по кустам. Вот показался в просвете ее дом, вот ее окно, горит свет за светлыми занавесками.

Никого вокруг.

Однако не успел он, обрадовавшись, сделать шаг из тени, как тотчас, словно из ниоткуда, вырос Палыч. Вот только его не было – а вот он есть. И лицо у него было такое, что Колька машинально, не успев подумать, брякнул:

– Это не я.

Акимов резко развернулся, встал к нему спиной, лицом к подъезду, и заговорил через плечо, глядя строго вперед:

– Я знаю. Немедленно пошел вон!

– Сергей Палыч, мне бы ей два слова сказать. Мы нехорошо расстались.

– Нет. Ее нет.

– А где она?

– Николай. Сейчас нельзя.

– А когда…

– Не знаю. Пока ничего нельзя.

– Да за что же…

– Не знаю, – повторил Палыч, – но по району полно народу. На работе тебя точно ждут, а что дома – не знаю. Тут пока только я, это ненадолго. Уходи.

– Куда?..

На третий раз Акимов разорался, пусть и шепотом:

– Не знаю! Куда хочешь! А то запакуют прямо сейчас – и на Петровку. Есть желание?

Желания не было. И сил не было. Вот он, свет и тепло, – рукой подать, а нельзя.

– Ухожу. Вы скажите ей, что я ее люблю, – пробормотал Колька.

– Скройся, – процедил Палыч и ногой лягнул его.

Колька, развернувшись, побрел обратно, хлюпая ботинком и размышляя: «Палыч говорит – скройся. А куда? Если б можно было так просто – хлоп, и нет. А сейчас в голове только пустота, гул… и мысль, довольно тупая, зато единственная: сменить глупые ботинки на сапоги, взять теплую одежду, ну а там видно будет».

И снова разошлись темные стволы, и снова горят окна – и опять не для него. В его окне не было света, но кто-то там был. Или показалось? Вот, какая-то тень. Или движение? Или уже крыша едет…

Колька шагнул из темноты, миновал яркое пятно под одиноким фонарем – вот уже зев подъезда прямо перед носом. Оттуда привычно несет сыростью, капустой и кошками. Слышно, как на общей кухне на первом этаже гремят посудой, переругиваются – все как всегда. Это «всегда» раньше злило, а теперь успокаивало. Все хорошо, все как всегда. Сейчас он войдет, поднимется на этаж, войдет в свою комнату, упадет на диван, отвернется к стене – и все будет исключительно хорошо.

Вдруг на лестнице раздались шаги – неторопливые, уверенные. Они спускались наверняка с его этажа. Инстинкты сработали раньше мыслей – Колька ринулся прочь от входа, но проклятая подошва оторвалась, завернулась, и он упал. Почему-то не вставая, прополз несколько метров, хватая горстями подтаявший снег. А потом почему-то схватился за ручку, дернул, и она поддалась.

Колька протиснулся в приоткрытую дверь, оступился и покатился вниз по лестнице…

Глава 11

Пожарский на какое-то время отключился – только-только катился солнцеворотом вниз по лестнице, и вот уже его куда-то волокут, и он стучится о пол и все его неровности. Колька открыл глаза, осторожно глянул влево, вправо: точно, его тащат под мышки, но куда – по причине сумерек непонятно.

А где он – как раз ясно. Этот густой запах кожи, дегтя и пыли означал лишь одно, и Колька хорошо понимал, что именно.

Цукер увидел, что он пришел в себя, без особого почтения бросил, как мешок:

– Очухался? Так ножками-ножками. Да поживей. Ща нагрянут.

Колька сел, потирая голову:

– К-кто?

– Кто-кто, дед Пихто. По твою душу!

Цукер откинул ситец, которым обычно закрывался его закуток в подвале, отделяя его от мастерской. Тут стоял топчан с матрасом, тумбочка и вешалка, завешенная марлей.

– Шевелись! Под койку! – приказал он.

Убедителен был Цукер. И еще глупое облегчение накрыло: он тут, злой, в рабочей одежде – значит, не с Ольгой. Колька рухнул на живот и быстро, боком, как краб, заполз под топчан.

Цукер при всей своей внутренней беспорядочности был человеком опрятным, так что под топчаном было вполне чисто. Вдруг в дверь наверху уверенно стукнули.

Рома шикнул, опустил покрывало, набросил фартук, зажал в одной руке шило под мышку, в другую поместил первый попавшийся ботинок и пошел наверх. По дороге покрикивал:

– Иду, уже иду.

Он отворил дверь, занудил:

– Ну вот, снова ручку выдернули. – И замолчал.

Перед ним стоял какой-то незнакомый в штатском, смотрел благожелательно, то есть крайне нехорошо. За плечом у него маячил знакомый сержант Остапчук, что тоже настроения не прибавляло. Глазки у него небольшие, вечно сонные, усы рот закрывают, но все равно видно, что он сейчас крайне недоволен – и жизнью, и Ромой.

Незнакомый представился:

– Старший лейтенант Ненашев, МУР. Мы войдем?

Цукер с достоинством заметил:

– Вообще-то, мы до семи, граждане. Товарищ сержант не даст соврать, соблюдаю правила бытового обслуживания населения и не допускаю возможных протоколов со штрафом.

– Хм, – хмыкнул Остапчук, и Цукер замолчал.

Ненашев вежливо отодвинул его и спустился вниз.

Рома спускался за ним, ощущая спиной многообещающий остапчуковский взгляд. Муровский Ненашев осматривался, как бы рассеянно, а Остапчук – Цукер хорошо это видел – старался не смотреть на занавеску, отгораживающую «спальню».

Ненашев с любопытством рассматривал инструменты, верстак, тиски, а потом спросил, указывая на одну штуковину:

– А это что у вас?

– Это распорка для растяжки.

– Надо же, никогда такой не видел. Сами придумали?

– Сам.

Ненашев уважительно крутанул ушастую гайку и принялся осматривать дальше, теперь баночки с обычными составами – деготь, готовые кремы, клеи и прочее, что бадяжил сам Рома из любви к искусству.

Цукер немного успокоился, рассудил так: человек, который разбирается в ремесле, не может быть окончательным людоедом. И, покосившись на Остапчука, он решил уточнить:

– Вы в сапожном ремесле разбираетесь?

– Разбираюсь, – Ненашев приблизил нос к од-ной баночке, – а что это у вас?

– Это у нас для кирзы. Состав на крови, натуральный, будут сиять, как хромовые, и станут такие же мягкие.

Ненашев поднял бровь, и Рома подтвердил: