Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

говорит, что понимает глазами. Телепат. Правда. Он читает мои мысли. На днях прислал мне из Швейцарии двое часов. Одни… ну как их… Ага! «Аудемарс Пигует». Другие — самые что ни на есть фирменные. «Патек Пхилиппе». Вот это часы так часы. С вдохновением сделаны. Вы слышали о происхождении иероглифов, которыми пишется это слово — вдох-но-ве-ни-е?

Давясь смехом, я слушала дедово вранье. Старичок подавленно вздохнул:

— Нет. Не доводилось.

— Назовем это соединением благородства и силы. Вот такой смысл.

— Замечательное слово. А какая семья у вашей внучки? Где они сейчас?

— Зятя отозвало на родину швейцарское правительство, и они уехали.

— Вот это да!

— Ну что вы! Ничего особенного. В Швейцарии самая престижная работа — в ООН или в банке.

— Ну что ж, вы меня успокоили. На время, по крайней мере. Слышал, вы теперь взялись помогать соседям. Я не возражаю. Надеюсь, вы больше не будете никого обманывать. Вам ведь и о внучке надо думать.

— Конечно не буду. Ни за что на свете не повторю такой ошибки. Смотрите! Видите ли вы в этом доме хоть один бонсай? Я больше никогда не прикоснусь к бонсаю.

Дед говорил смущенно, растерянно. Услышав его диалог с гостем, я поняла, что в прошлом дед проворачивал какие-то махинации с бонсаем. А старичок — наверняка инспектор, раз в месяц навещает деда, убедиться, что он исправился. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что деда, наверное, досрочно освободили под честное слово, и присутствие в его доме такой прилежной девицы-ученицы, как я, должно было внушать инспектору больше доверия. Мне хотелось остаться в Японии, чтобы держаться подальше от своей семейки, деду хотелось обмануть инспектора. Так что у нас был взаимный интерес, мы стали сообщниками. Кроме того, с дедом всегда можно было позлословить о Юрико. Это действительно было счастливое время.

Спустя несколько дней после того воскресенья я случайно встретила этого инспектора. Была «золотая неделя»;[289] я возвращалась на велосипеде из супермаркета. Возле старой крестьянской усадьбы был припаркован автобус, в который садились туристы. Их провожал, махая рукой, тот самый старичок, что навещал деда. Туристы — бабушки и дедушки преклонных лет — держали в руке маленькие горшки с бонсаем. Вид у них был очень довольный. Я увидела дощечку с надписью: «Бонсай. Сад долголетия». Понятно: здесь выращивают бонсай на продажу. Автобус тронулся, и старичок заметил меня.

— Как хорошо, что мы встретились! Я хотел задать несколько вопросов. Это недолго.

Я слезла с велосипеда и поздоровалась. За большими воротами, вроде тех, что ведут в буддийский храм, обнаружилась великолепная постройка под старинный чайный павильон. Немного в стороне располагался симпатичный чайный домик. В усадьбе была теплица, крытая виниловой пленкой, где работали несколько парней — поливали из шланга растения, перекапывали почву. Все это больше походило на парк, чем на крестьянский двор; и постройки, и территория — все устроено по высшему классу. Понятно, что денег на это ушло немерено. В темно-синем комбинезоне с узкими рукавами, но при галстуке старичок-инспектор выглядел очень странно. Будто сельский староста, что на день переквалифицировался в гончара.

И очки на нем были другие — вместо черной оправы изящная и легкая, черепаховая.

Инспектор принялся выпытывать, какие у нас в семье отношения. Наверное, хотел проверить то, что рассказывал ему дед. Услышав, что мои родители в самом деле уехали в Швейцарию, он немного заволновался.

— А чем ваш дедушка целый день занимается?

— У него дел много. Как кому что-то понадобится — его зовут.

Я сказала правду. Не знаю почему, но после того, как я к нему переехала, дед в самом деле пошел у соседей нарасхват.

— Это хорошо. И что же он делает?

— Разбирается с дохлыми кошками, присматривает за домом, когда уезжают хозяева, поливает цветы… такое вот.

Может, не надо было про отсутствующих хозяев? Я посмотрела на инспектора. Все-таки дед не в ладах с законом. Однако старичок внимания на мои слова не обратил и кинул быстрый взгляд на работавших в саду парней.

— Если ваш дедушка больше не будет химичить с бонсаем, тогда все в порядке. Он совершенно в этом деле не разбирается и тем не менее занимался сбытом деревьев. Воровал или покупал по дешевке на каком-нибудь рынке, а потом продавал втридорога. Много шума наделал. Обманул людей на несколько десятков миллионов иен.

Похоже, те, кто пострадал от дедовой предприимчивости, как-то связаны с этим инспектором, подумала я. Он сам, скорее всего, выращивает бонсай или же работает здесь, в саду, откуда дед, наверное, воровал деревья. Может, он обещал этим людям что-нибудь — к примеру, купить или продать бонсай — и они попали на деньги. Этого старикана назначили следить за дедом, чтобы трюк с бонсаем не повторился. Видимо, он собирался выполнять полученное задание до конца дней своих. Мне стало жалко деда.

Сотни горшков с деревьями выстроились в саду ровными рядами на стеллажах из толстых оструганных стволов. Среди них я заметила большую сосну, вроде той, которой так гордился дед. Мне показалось, что она гораздо красивее и дороже дедовой.

— А что, дедушка действительно в бонсае ничего не понимает?

— Он не специалист, — фыркнул инспектор с таким видом, будто я сморозила полную глупость. Его лицо сделалось злым, непримиримым, от мягкости не осталось и следа.

— Вы говорите, что дедушка обманывал людей. Они, должно быть, очень богатые.

Я подумала, что дед, одержимый любовью к бонсаю, закипал от злости, имея дело с богачами, которых дурачил. Как люди могут выкладывать такие деньги за какие-то горшки? Просто в голове не укладывается. Мне казалось, что здесь больше виноваты как раз те, кого одурачили. Судя по тому, как энергично жестикулировал инспектор — будто разгребал вокруг себя воздух, — он, конечно, смотрел на это дело иначе.

— Здесь многие разбогатели, когда им выплатили компенсацию за то, что они лишились возможности заниматься рыболовством. Здесь же раньше океан был.

— Что? Океан?

Я непроизвольно вскрикнула, забыв о бонсае и обо всем остальном. Мне вдруг пришло в голову, что чувство, возникшее между моими родителями, энергия, которая была в нем заключена, испарились почти без следа в момент, когда на свет появилось их потомство. Порожденную ими новую жизнь, то есть меня, надо было выплеснуть в океан. Я много об этом думала. Жизнь с дедом, в конце концов, и стала для меня этим океаном, где я обрела свободу. Океаном, вобравшим в себя и тесную квартиру, пропитавшуюся запахом бриолина и старости, и бесконечную болтовню деда, и мою заставленную горшками с бонсаем комнату. Все вдруг