Читать книгу - "Правитель империи - Олесь Бенюх"

Воздух, тишина, свет — всего этого было здесь в изобилии. Мебель была европейского стиля, конца прошлого столетия. Однако она не давила гаргантюанские размеры скрадывала светленькая, легкомысленных рисунков обивка. Ею были покрыты и стены, и потолок. Окно отделяло от комнаты мелкая, металлическая сетка золотистого цвета. Пепельницы были намертво прикреплены к столам, столы и кресла — к полу. Джерри провел туфлями по пушистому белому ковру, подумал: «Здесь он, наверно, проводит первый осмотр будущих пациентов». Рейчел тоскливо поежилась, достала из сумочки сигареты. Главный врач галантно щелкнул зажигалкой: «Миссис Парсел». «Благодарю», Рейчел подумала о том, куда девается вся галантность этого еще не старого и такого благообразного внешне джентльмена, когда он избивает своих пациентов. О частых случаях жестокости, даже садизма (правда, больше в муниципальных клиниках, но и в частных тоже) писалось и говорилось много и пространно. Сквозь легкое облачко дыма Рейчел еще раз взглянула на седоволосого румяного эскулапа. Он добродушно улыбался. Впрочем, вздохнула Рейчел, для этого имеется батальон санитаров.

«Джерри убежден, что человечество жило, живет и выживет лишь благодаря звериной жестокости. Которую покрывают сладенькой пленкой любви, добра, справедливости. Но чем же мы, в таком случае, отличаемся от тварей, не мыслящих разумно? Более изощренными методами жестокости?» — Рейчел раздавила сигарету в пепельнице, запах табака стал ей вдруг противен.

— Опираясь на данные всех анализов и текстов, а также на мои личные наблюдения в течение этих месяцев, я вынужден прийти к следующему неизбежному выводу: случай Роберта Дайлинга очень тяжелый… (он помолчал, явно обдумывая конец фразы, решительно заключил)… если не безнадежный.

— Безнадежный, безнадежный, — Джерри хмуро смотрел на главного врача. — Клянусь именами всех святых, я привык думать, что пока человек жив — жива и надежда.

— Какая-то доля процента всегда есть, — согласился тот.

— Но такой случай…

— Если это не противоречит курсу лечения и вашим правилам, мы хотели бы посмотреть на него, — Джерри встал, помог встать жене.

— Милости прошу, милости прошу, — главный врач заспешил к выходу. Здание было внушительных размеров. Они шли по длинным коридорам, переходам, опять коридорам. Всюду тишина, чистота, стерильность. Лишь однажды им встретился у лифта санитар. И вновь никого. Джерри знал, что в стране не хватает госпитальных мест для душевнобольных. Может быть, в этой частной клинике непомерно высокая плата за лечение?

— У вас, по всей видимости, мало больных? — спросил он.

— Видимости, как, впрочем, и слышимости, — никакой, обыгрывая его слова, спокойно ответил главный врач. — Такова конструкция здания, оно построено по удачному в высшей степени проекту. А больных больше, чем должно и можно. И очередь есть внушительная.

— Хотел бы я посмотреть хоть на одного, кто выходит из вашего заведения исцеленным, — сказал Джерри и в ожидании ответа даже остановился. Главный врач не сказал ни слова, лишь бросил на ходу через плечо неприязненный взгляд на любознательного посетителя…

Одиночная палата, в которой находился Дайлинг, была под стать приемной главного врача — большой и светлой. Однако превалировал белый цвет и мебель была минимальной — кровать, кресло, стол. За ним сидел Роберт и что-то быстро, сосредоточенно писал.

— Как видите, — объяснял главный врач, — вся эта стена сделана из бронированного стекла. Сейчас мы пациента видим, а он нас — нет. Сейчас, он переключил рычажок на противоположной стороне коридора, — видимость двусторонняя.

Дайлинг задумался, взглянул прямо в лицо Джерри, встретился с ним глазами. Парсел помахал рукой. Дайлинг нахмурился, оглянулся, словно ища глазами того, с кем здоровались.

Пожал плечами, вновь посмотрел на Джерри, как бы говоря: «Вы же видите — там никого нет». И опять принялся писать.

— никого не узнает, — главный врач говорил тихо, сосредоточенно, — в контакт вступает крайне неохотно, аппетит скверный. Занят либо самосозерцанием, либо диалогом с собой.

Ежедневно проводит за письменным столом восемь-десять часов.

Пишет много. Рукопись никому не показывает — и не дает. Сон прерывистый. Пациент охотно принимает все предписанные лекарства, не отказывается от процедур, прогулок.

Через скрытую в левой стороне дверь они прошли в палату.

— Здравствуй, дружище Роберт, — весело сказал Джерри, усаживаясь на диван прямо напротив стола. — Клянусь Иисусом Христом, Рейчел и я — мы часто вспоминаем о тебе. Как тебе живется, как работается?

Дайлинг продолжал быстро писать. Вдруг он засмеялся — и смех его звучал громко, сухо, надрывно. Постепенно смех перешел в кашель. Он встал, сунул рукопись в стол, подошел к стеклянной стене. Уперся в нее ладонями раскинутых над головой рук, прислонил лицо. Тихонько повернулся, бормоча себе под нос: «Не ломайте альфу, не делайте больно лотосу!». И перебирал при этом четки-невидимки. Вдруг в глазах его появилось выражение ужаса. Он сгорбился и стал отдирать от горла то ли щупальцы, то ли руки, которые его явно душили. Упав на пол, он начал вздрагивать всем телом, пока не застыл и неестественном изгибе, запрокинув голову назад. В широко раскрытых глазах застыла бессмысленная улыбка. На ковер струйкой стекала слюна. Парсел вопросительно взглянул на главного врача: «Положим его на кровать». «Сейчас лучше не трогать», ответил тот. И добавил, что он вызовет лечащего врача: «Главное — покой». Они вышли в коридор. «Может быть, наш приход и явился причиной приступа», — подумал Джерри и до боли сжал кулаки в карманах халата. На лбу и под глазами у него выступил пот. Словно отвечая на его мысли, главный врач сделал необходимые указания внезапно появившемуся лечащему врачу, сказал: «Припадки происходят в одно и то же время, через каждые три дня, и пока нам не удалось докопаться до их истинной причины». Отвернувшись от мужа, Рейчел плакала тяжко, беззвучно.

Она совсем недолго знала Роберта Дайлинга. И не с лучшей стороны. Но это была человеческая трагедия. Вместе с ней Рейчел оплакивала все трагедии мира. Как она желала всем людям добра и счастья, как она молила об этом. И, конечно, Роберту, конечно же, Роберту…

… По небу медленно ползли черные облака. Они натыкались друг на друга, поглощали друг друга, вытягивались во все стороны причудливыми узорами. И неизменно превращались в конце-концов в огромную пагоду. На каждом выступе пагоды появлялись фигуры невиданных зверей — многоголовых, многолапых, многорогих. Пагода держалась на небе какое-то время, затем рушилась. И вновь черные облака начинали свой медленный небесный пляс.

Роберт шел, по пояс погрузившись в мерно катившую свои воды реку. Низкие пологие берега были сплошь покрыты невысоким колючим кустарником. Дайлинг шел, тяжело передвигая по дну ноги. Армейский китель и брюки, стофунтовые ботинки мешали каждому движению. Несколько раз он порывался сбросить их с себя и не мог. Его мучила жажда. И хотя по поверхности реки мимо него проносились корневища дерев, вздувшиеся трупы зверей и людей, Он остановился и зачерпнул в обе руки речную воду. И вдруг увидел, что это не вода, но кровь. Роберт остановился и долго смотрел, как кровь, просачиваясь сквозь пальцы, стекает в реку…