Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

не выкурите, это не важно; хотя единственный грех в курении — не попробовать курить. Если мы больше никогда не встретимся, я буду помнить о вас. Знаете, Анджело, иногда я в каком-то смысле вам завидую. Из-за той удивительной веры, которая вас поддерживает и даже помогает иронизировать, когда вы должны были бы чувствовать тоску и тревогу.

— Вы были когда-нибудь влюблены, доктор Фрейд?

К этому вопросу Фрейд не был готов. Вопрос был ему неприятен, но лишь тем, что заставлял быстро вспомнить прошлое и проверить свою совесть. Да, он был влюблен — любил Марту, но лишь вначале. Он надеялся, что Марта будет его спутницей в поисках — и в философских, и в эротических. Хотел, чтобы Марта была госпожой его желаний, мечтал о вечной молодости вместе с ней. Потом стали рождаться дети, один ребенок за другим, и Марта становилась все больше матерью и все меньше женой. Когда он оказался в одной постели с ее сестрой Минной (если быть точным, это Минна прокралась в его постель), в первый момент он смутился, а потом было опьянение страстью и тем, что идеи и мысли у них одинаковые. Но это нельзя назвать словом «влюблен».

О Марии он не знал, что и думать. Может быть, его привязывало к ней всего лишь половое влечение, естественное для одинокого мужчины в чужой стране. Но что-то манило его узнать, так ли это. Он как будто обнаружил древнеегипетскую гробницу и хотел любой ценой узнать, что там внутри, — только мумифицированные трупы или драгоценности и золотые маски. Конечно, сравнение с гробницей не подходит для Марии — она полна жизни и вид у нее здоровый и цветущий. Но некоторые образы проносятся в уме словно молнии — вспыхивают и сразу исчезают, и их никаким образом невозможно контролировать.

— Извините меня за этот вопрос, — снова заговорил Ронкалли. — Я не хотел вмешиваться в ваши личные дела.

— Я думал о том, как ответить вам. Полагаю, да, я был влюблен, один раз. А теперь продолжайте говорить: мне интересна ваша точка зрения.

— Значит, вы можете меня понять, и вам незачем мне завидовать. Я с детства влюблен в Иисуса и его послание миру — вечное спасение для всех людей. Поэтому я отдал себя Церкви, и был счастлив, что могу это сделать, и нисколько не жалею об этом. Моя любовь безгранична и обновляется каждый день, даже среди таких трудностей, как те, которые мы переживаем в эти дни.

И молодой послушник обнял Фрейда. Это не удивило доктора, и он обнял Анджело в ответ, несмотря на свое отвращение к любому физическому контакту с лицами своего пола. Когда Ронкалли ушел, Фрейд постарался изгнать из своего ума образы Марты, Минны и Марии.

* * *

Он снова взял в руки тетрадь и сосредоточился на мыслях о том, как он должен изменить стратегию в результате хода, который сделал папа. Больше никаких дипломатических игр, никаких недомолвок или тактических приемов со средним сроком действия. На все это больше нет времени: Лев каждую минуту может умереть. Фрейд поклялся себе, что справится с порученным делом. И выполнит его не только ради последних двух тысяч лир. Он обязан это сделать ради хрупкого и могущественного человека, который так верил в него.

Ученому хотелось, чтобы эта мысль была у него последней перед сном, но в его сознании продолжали кружиться, как навязчивые комары, части головоломки, на которых были отпечатаны лица кардиналов, папы, Ронкалли, Марии и Крочифисы. Он встал с кровати и зажег сигару «Санта Клара», которую нашел в увлажнителе, среди «Трабукко». Он забыл об этих мексиканских сигарах так же, как о другом. Мало того что он до сих пор не позвонил Марте. В последние дни он даже с трудом вспоминал ее лицо и путал одно с другим лица своих детей. Кроме того, несколько последних ночей он видел сны, в которых говорил по-итальянски, путая кардиналов с Марией и Крочифису с Ронкалли. Приснилось даже, что Август нарушил молчание и рассказал ему о ценах в борделе для гермафродитов. Фрейд удивлялся тому, что хочет оставить без внимания скрытый смысл этих снов, которые недвусмысленно указывали на сильное смятение и растерянность.

Когда он выкурил больше половины сигары, оставшаяся часть показалась ему похожей на кусок копченого сала: такой она стала жесткой и так пропиталась дымом, теперь он привык к более приятным и маслянистым ароматам. Фрейд погасил окурок о подоконник.

Он вернулся в кровать, лег на спину, но не мог удержать веки сомкнутыми. Каждый раз, когда он закрывал глаза, они открывались снова и оставались широко раскрытыми. А мысли беспорядочно блуждали в уме, не давая ученому заснуть. Чтобы расслабиться, он попытался сосредоточиться на одной из них. Раньше этот прием много раз действовал успешно, но сейчас нисколько не помог.

Он взялся за пенис, и начались механические движения, не доставлявшие никакого удовольствия. И тут в его уме возникла мысль: по словам Ронкалли, папа убежден, что один из трех виновен в смерти двух любовников (покончили они с собой или были убиты, становилось все менее важным). Но на ужине папа утверждал противоположное. В одном из двух случаев он лгал, и нет оснований считать, что он не солгал послушнику.

Он повернул член влево и стал ритмично постукивать им по животу.

Однако «Папа убежден» значит, что папа знает, это очевидно. «Итак, папа вызвал меня в Рим не для того, чтобы я опроверг или подтвердил его предположение, как он сказал мне вначале. Он позвал меня для того, чтобы я пришел к выводу, в котором он уже был уверен. Позвал потому, что ни он, ни другие люди из Церкви по какой-то причине не могли вмешаться. Ах, папа — хитрый бес! С этой минуты задача меняется: надо не выяснить, виновен ли кто-либо, а понять, кто виновен».

Он стал наклонять пенис то вправо, то влево, как палец, который указывает то одно направление, то другое.

Вместе с тем папа не мог устроить этот ужин на пятерых лишь для того, чтобы обмануть меня. Совершенно очевидно: он это сделал, чтобы дать мне подсказки, но они не уменьшали стоявшее перед ним препятствие. Значит, препятствие было большим, иначе этот спектакль не был бы нужен.

Фрейд вспомнил по порядку все, что случилось в тот вечер. Орелья неожиданно стал сопротивляться; де Молина молчал, растерянный и охваченный смятением; Рамполла рассуждал спокойно, с долей характерной для него иронии. Прежний опыт исследователя умов подсказывал ученому, что самым подозрительным было