Читать книгу - "Ферзь – одинокая фигура - Роман Суржиков"

– Катя, бывало, печалилась или впадала в задумчивость, – сказала Галя, чуть покосившись на завуча. – Но депрессии – это нет. Она не из тех, кто станет депрессовать из-за мужиков.

Завуч покосилась на нее в ответ. Они так изощренно вкрадчиво гнули разные линии, что я позабавился этому.

– Ирина Федоровна, еще вопрос. Вы сказали такое слово «заставило» – Катю нечто заставило покончить с собой. Поясните, Ирина Федоровна, – я глянул при этом в глаза Гале, призывая ее не перечить, – почему вы использовали такую фразу? Вы предполагаете, что некая сила принудила Катю?

– Видите ли, молодой человек, самоубийство суть отклонение от нормы, противное природе. На это идут люди, либо психически ненормальные – а я уверена, что Катя таковой не была – либо…

– Те, кого заставили?

– Те, кто не выдержал силы, довлеющей над ними.

Она скрестила руки на груди – вполне красноречиво. Я поднялся:

– Большое спасибо вам всем за помощь. Премного благодарен вам, и вновь приношу свои соболезнования.

Они попрощались, я направился к двери, но задержался и спросил:

– Еду машиной в направлении центра. У вас ведь рабочий день уже оканчивается. Не хотите ли, чтобы я подвез вас?

Поочередно посмотрел в глаза каждой, лично адресуя свое предложение. На Галиных зрачках задержал взгляд чуть дольше, и она кивнула:

– Да, меня до метро, будьте добры!

В машине Галя бросила сумку назад и расположилась вполоборота ко мне, сразу настроившись на разговор. Я не мучил ее паузами и спросил, едва тронувшись с места:

– Она у вас набожная, завуч эта?

– Как паровоз!

– В смысле?

– Старая, железная, упрямая. И ничего перед собой не видит, кроме рельс.

– И Катю презирает за самоубийство?

– Еще бы! Но при этом в голове у нее разлад: мол, как это, такая чудесная женщина, педагог, потенциально мать – и вдруг такой грех! Просто-таки пятно на мировоззрении. – Галя подмигнула. – Вы бы лучше намекнули, что, возможно, это было убийство – тогда бы Ирина вам все за милого душу выложила.

– Я не рассмотрел ее так быстро, виноват. А есть что выкладывать?

Мы вывернули на проспект, Галя опустила стекло, взяла сигарету из пачки и только тогда спросила:

– Курить в кабине можно?

– Легко.

– Вы будете?

– Мне не стоит – сбивает интуицию.

Она кивнула и затянулась. Сообщила:

– У Кати был хахель. Вы знаете?

– Сергей Карась?

– Ага.

– Довелось общаться с этим субъектом.

– И что вы о нем думаете?

Вообще-то, мне не следовало позволять ей перехватить инициативу, но Галя явно спрашивала лишь затем, чтобы после высказать собственное мнение.

– Думаю, что он мягкотел, слабоволен и труслив. Этакий мелкий человечек из чеховских рассказов.

– А то, что он скотина порядочная, вы заметили?

– При мне не мычал и не хрюкал.

Брюнетка фыркнула.

– Он ей цветы носил. Каждый второй день встречал после уроков. Уроки, видите ли, кончаются в три, а жена его работает в «Караване» до девяти. Образуется, так сказать, зазорчик.

– Жениться обещал?

– Х-хо! – Она темпераментно выдохнула дым. – Позволю себе фамильярность: еще спросишь, начальник! Карасик этот ей плел, что, мол, Катя ему – только и света, что в оконце. И жена у него, мол, только пока удобный момент не настал для развода, и все такое.

– Галя, вы заметили, когда Катерина наскучила Сергею?

– Заметила.

– Месяцев шесть назад?

Галя поглядела на меня с уважением.

– Да, в ноябре.

– Кате сказали?

– Конечно.

– А она? Не поверила?

– Поверила. Но сказала: что ж, пусть так. Все рано или поздно кончается.

– Почему они не расстались тогда?

– Он трусил. Вы верно заметили: мелкая душонка. А потом все-таки бросил. Мне жаль только… – придержала… – Жаль, что она не поделилась со мной. Болью, горем. В апреле мне было показалось, что Катя уже не переживает из-за него, даже радостной выглядела. Если бы я знала, как ей плохо, то…

Остановились на светофоре у Московской, и я сказал:

– Галя, я вас расстрою, а может, утешу. Катерина покончила с собой не из-за Сергея. И уж тем более, он ее не убивал. В этом нет сомнений.

– Не из-за?..

– Нет. Из-за кого-то другого. Или чего-то. Она пережила расставание с любовником, и почти успокоилась, а потом жизнь ударила чем-то еще.

– Чем?

– Ищу.

– Она ничего не говорила… Ну совсем ничего. Я была уверена: этот Сергей – единственная ее беда. В остальном Катька цельный была человечек… Хорошая.

– Не сомневаюсь.

Мы остановились у метро. Я протянул свою визитку и попросил номер телефона. Галя назвала. Спросила:

– Вы позвоните, только если будут еще вопросы по делу?

– Только если будут.

– А жаль… – сказала она и вышла.

По дороге домой я ясно понял две вещи.

Первое. Когда-то – возможно, в юности, а может быть, в первом браке – мужчина причинил Кате боль. С тех пор ее защита развилась и окрепла. Механизм проекции отметал сомнения, чувство вины, стыда: виноват всегда мужчина, ни кто другой. Неосознанное отрицание делало невозможным брак и длительные отношения. Недаром любовником стал именно Сергей. При всем своем малодушии он имел важное достоинство: был женат. Это надежно защищало Катю от опасности связать с ним остаток своих лет. А отсюда следует, что мужчина вряд ли пробил бы столь прочную защиту. Не любовь и не отношения привели к самоубийству.

Второе. У Кати не было никаких видимых причин покончить с собой. Это значит, что была причина, неизвестная никому – притом весьма и весьма весомая.