Читать книгу - "Дознанием установлено... - Гелий Трофимович Рябов"

вошел невысокий человек лет сорока, сказал:　

— Знакомьтесь, капитан Волгин. А это товарищи из Москвы… Ну-с, а теперь расскажите, что привело вас сюда?　

Когда Громов назвал фамилии покупателей, Волгин спросил:　

Простите, это не тот Ниносян, что работает в филармонии?　

— Да, именно он.　

— Жена его — преподаватель музыкального училища. С ней вместе моя супруга работает, — пояснил Волгин. — У человека очень неудачно сложилась судьба: тяжелое детство, рождение мертвого ребенка… Это очень хороший и порядочный человек. Я просто поражен, что он мог оказаться дельцом! В людях я, кажется, немного разбираюсь, майор может подтвердить.　

Все это было сказано таким убежденным тоном, что Громов подумал: «А что, если не тот… Действительно, что имеется сейчас против Ниносяна? Несколько неуверенных слов Голубцова о том, что покупатель был «кажется» из Воронежа. А вдруг у Главснабсбыта есть еще клиенты среди воронежцев, которых мы с Курковым не нашли?».　

Когда Громов и Курков пришли в филармонию, там шла репетиция. На ней был занят и Ниносян. Ждали его недолго. Музыка смолкла, и вскоре в кабинет заместителя директора вошел широкоплечий брюнет.　

— Кто спрашивал Ниносяна? Это я. Чем могу быть полезен?　

Узнав, что его приглашают в Управление внутренних дел, Ниносян удивленно пожал плечами:　

— Пожалуйста.　

Пока в Управлении Громов искал свободный кабинет, Курков с Ниносяном сидели в коридоре.　

— Ну и погодка у вас, — сказал Курков, — прямо Гагра! А у нас в Москве дождь…　

— Вы из Москвы? — вскрикнул Ниносян.　

Да, это была ошибка и, может быть, непоправимая… И почему только Куркову не пришло в голову, что Ниносян еще ни о чем не подозревает?　

Как начинать теперь допрос? Громов решил приступить к главному.　

— Что привезли из Москвы?　

— Мундштуки…　

— Давайте откровенно. Не о мундштуках.　

— Да, давайте откровенно, — спокойно сказал Ниносян. — Вас, наверное, интересуют флейта и Славкин фагот?　

Громов, с трудом сдерживая радостные нотки, проговорил чуть раздраженным тоном:　

— Разумеется, и флейта, и фагот.　

— Я коренной воронежский житель, — начал Ниносян ровным и тихим голосом. — До поступления в консерваторию играл в здешней филармонии, правда, игра моя не отличалась тогда совершенством… От филармонии у меня — студента консерватории была нагрузка: закупать в Москве музыкальные инструменты. Поэтому я поддерживал связь с Главснабсбытом, интересовался, какие туда поступают инструменты, искал хорошие. При этом, товарищ капитан, не забывайте, что я музыкант. А какому музыканту не хочется иметь хороший личный инструмент? Я попросил Черненко достать мне флейту. Тот пообещал. И вот однажды он сам принес мне ее в общежитие и продал за 40 рублей. Мой друг — тоже воронежец — Пылаев искал для себя фагот, Черненко предложил ему немецкий фагот «Адлер». Продажа происходила на квартире какого-то знакомого Черненко. Купил его Пылаев за 80 рублей, а стоит этот фагот не менее трехсот…　

А на следующий день нашелся и Пылаев.　

— Фагот? — спросил он. — Пожалуйста, вот он, в футляре…　

* * *　

На очной ставке с Голубцовым Панин неожиданно заявил:　

— Слушай, кореш, хватит тянуть резину — надоело! Все одно…　

Голубцов бросил свирепый взгляд на Панина, обеспокоенный на Громова, мучительный на пухлый том дела и вяло сказал:　

— Ладно, давай…　

И вот еще одна история про краденый инструмент.　

Целый день блуждали по Москве Панин и Голубцов с тяжелым черным футляром. Предлагали саксофон в пивных, толкались у музыкальных магазинов — покупателей ее было. На Кузнецком едва скрылись от дотошного постового милиционера через проходные дворы. Уж очень не шел лакированный футляр к потрепанной шинели Голубцова. К вечеру, когда жулики проходили мимо Дома эстрады, их окликнул модно одетый мужчина. Подойдя, он провел пальцем по футляру и весело улыбнулся.　

— Саксик?　

— Он самый, — испуганно пробормотал Голубцов.　

— Поигрываете? — незнакомец явно насмехался.　

— А что — это мы можем, — с трудом ворочая языком, выдавил Панин.　

— Ну, ладно, вы не бойтесь, — серьезно сказал незнакомец, — мне на это наплевать. Я только прицениться хотел — не продадите?　

Голубцов и Панин не верили своим ушам: тот, кого они с таким риском искали весь день, объявился сам!　

Вошли в первый попавшийся двор. Незнакомец быстро осмотрел саксофон, молча кивнул и отсчитал Голубцову деньги.　

* * *　

Громов быстро шагал по кабинету и время от времени бросал на Куркова сердитые взгляды.　

— Тоже мне — все хорошо! Ну, нашли преступников, арестовали их. Ну, нашли несколько музыкальных инструментов, а дальше что?　

— Дальше — искать.　

— А если не найдем, как возместим ущерб государству — об этом ты подумал? Эх, Юра, Юра. Ты забыл об обеспечении гражданского иска. Самый верный способ возместить ущерб — наложить арест на ценности, которыми располагает преступник, на его вещи. У Черненко была дорогая обстановка. На тысячи рублей. Она бы могла возместить ущерб. Могла бы, если бы не исчезла.　

— Простите, Сергей Иванович, я как-то не подумал об этом, вернее подумал, но…　

— Я понимаю, Юра, — уже мягче сказал Громов, — ты увлекся раскрытием преступления и забыл о другом, таком же важном деле. А о нем надо помнить всегда. Это так же важно, как найти преступников. Ведь их вещи куплены на деньги, добытые от продажи украденных у государства ценностей.　

Где же они, эти вещи?　

Перед Громовым лежат фотографии, взятые из семейного альбома Черненко. Снимки, судя по датам на обороте, сделаны месяц тому назад в его комнате. Какая-то пьяная компания за столом, сплошь заставленным хрусталем. Кругом ковры, в углу поблескивает пианино, в другом — холодильник; сервант, телевизор.　

А когда Курков открыл дверь этой комнаты, там оказалась железная кровать да дешевенький обеденный столик на разбитых ножках. Черненко вывез даже книги, а вот альбом не догадался спрятать.　

Незадолго до передачи дела в прокуратуру его снова вызвали на допрос.　

— Где вещи? — жестко спросил Громов.　

Черненко пожал плечами.　

— Наверное, обокрали, раз их нет,　

— Так… А много вещей было?　

— Да нет, что вы, откуда? Кровать, столик, приемничек, да коврик на полу. Посуденка кое-какая.　

— Я вам скажу, о чем вы сейчас думаете, хотите? — внезапно спросил Громов.　

— Пожалуйста… — деланно равнодушно протянул Черненко.　

— Вы уверены, что я не смогу узнать, какие вещи были у вас в комнате. Почему? Скажу. «Своих» домой вы не приглашали. Гости не имели ничего общего с вашими занятиями, и мы их вряд ли установим, так?　

— Право, я…　

— Слушайте дальше. С соседями вы договорились, чтоб они молчали.　

— Почему вы так плохо обо мне думаете? — вскрикнул Черненко.　

Громов поморщился.　

— Извините, но думать о вас хорошо не могу… Все, что я сказал — истина. И я вам докажу это.　

— Но у меня не было ничего, кроме…　

— Ковров,